Виталий Бодров 
Все перемены ‑ к лучшему

Виталий Бодров
Все перемены – к лучшему

Пролог

– Да у Вас, батенька, серебрянка, – сухощавый пожилой лекарь сочувствующе покачал головой. – Надо же, как не повезло! Болезнь‑то в наших краях редкая…
Кельд наклонил голову, не смея взглянуть в серые глаза старика. Чего он боялся? Увидеть в них свой приговор? Он и так через минуту будет произнесен. Жалость он боялся в них увидеть. Ту самую жалость, что для менестреля страшнее самой смерти.
– Сколько мне осталось? – спросил он, и сам не узнал свой голос. Куда делись чудные обертоны, которыми восхищались толпы слушателей? Хриплым был его голос, неузнаваемым. Испуганным, быть может. Неужели он так боится смерти?
– Неделю, – старичок тоже избегал его взгляда. Взял со стола кубок, покрутил в руках, поставил на место. Вытер зачем‑то руки о синий поношенный сюртук. – Серебрянка, батенька, болезнь точная, промашек не дает. Ровно неделя, не больше, но зато уж никак и не меньше.
– Неделя счастливой жизни, – Кельд нашел в себе силы усмехнуться. – Что ж, другим не выпало и этого. Неделя, полная вина, искристых шуток и красивых женщин…
– А не хватит ли Вам, батенька, жизнь‑то прожигать? – лекарь впервые поймал его взгляд, и Кельд отшатнулся от старика, словно тот его ударил. В серых глазах блеснул…гнев? Разочарование? – Который год уже в пьянках да дебошах. А ведь какой талант был! Кто песни Ваши слушал – смеялся и плакал, душой вверх возносился! А сейчас, сударь, кем Вы стали?
– Умирающим, – буркнул Кельд, отводя взгляд. Он надеялся, что старик не заметит, как он покраснел… впрочем, он же лекарь, заметит наверняка.
– Да пойми же ты, – старик неожиданно отбросил прежний тон, говорил быстро и горячо. – Тебе повезло, несказанно повезло! Ты был нищим, писал свои песни лишь для себя и своих друзей, вкладывал в них душу. Потом стал знаменит, богат, любим всеми… И что? Во что превратились твои песни? Жвачка для дураков и слезливых женщин!
Кельд уставился в пол, разглядывая рисунок ковра и носки своих модных туфель. В том, что ему говорил лекарь, было слишком много правды. Он любил жить, умел радоваться жизни и получать удовольствие от всего вокруг. Отчего же его песни перестали греть душу? Как, когда он потерял то, что делало его творцом? Разменял на деньги и славу? На вино и женщин?
– Все перемены – к лучшему, – продолжал вещать старик. – У тебя есть неделя! Целых семь дней, чтобы создать лучшую свою песню! Песню, которая заставит весь мир склониться над твоим гробом! Которая заставит плакать даже глухих. Которая…
Кельд перестал его слушать. Гнетущий страх, слепой, холодный страх перед смертью покидал его. Смерть – она ждет каждого. Даже вон того босоногого пацаненка, играющего под окном. Кого‑то раньше, кого‑то позже. Так ли важно, умрешь ты сейчас или проживешь на пару лет больше, после чего загнешься от неумеренного пьянства, дурной болезни или ножа под ребро?
А у него есть целая неделя, чтобы сделать то, что он уже долгие годы собирался сделать, каждый раз откладывая на потом. Целых семь дней, бесконечно долгих дней, чтобы написать Песню. Лучшую, единственную Песню. Ту, ради которой он родился на свет.
– Пойду я, сударь, – сказал, наконец, Кельд, посмотрев в глаза лекарю. Тот мигом прервал свой затянувшийся монолог и улыбнулся. От уголков глаз пробежали морщинки, придавая старику неожиданно озорной вид.
– Идите, батенька, идите. Вижу, поняли старика… И запомните, сударь мой: все перемены – к лучшему. Крепенько запомните…

День 1

Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Кельд потянулся, расправляя затекшие плечи, радостно улыбнулся неяркому осеннему солнцу. С удивлением ощутил, как неожиданно легко и спокойно стало на душе. Ему больше нечего было бояться, нечего было желать. Срок – семь дней, и надо прожить их так…Чтобы вся прошлая жизнь померкла рядом с этой последней неделей. Восхитительной, необычной, волнующей неделей.
Он зашагал к дому, жадно вбирая запахи ранней осени. Последнего осколочка лета, спешно собиравшегося уже в дальние края. Хорошее время для смерти, подумал он.
Мощеная дорожка привычно вывела его к дому. Кельд окинул взглядом прекрасное творение знаменитого зодчего и невольно поежился. Сейчас дом, такой родной и обжитый, представлялся ему скорее тюрьмой. Нет, он не будет писать в нем Песню. Только заберет гитару, и сразу уйдет. Потому что из всех вещей, что он имел, только гитара была ему дорога. Да и не была она вещью. Друг, верный спутник, капризная любовница – что угодно, только не вещь.
Ему пришлось изрядно повозиться, прежде, чем он нашел ее. Старая, потертая, в выцветшем кожаном чехле, она была гораздо более дорога ему чем нарядные горделивые инструменты, изготовленные прославленными мастерами.
Кельд старательно вытер с нее пыль, расстегнул чехол, положил инструмент на колено. Нежно погладил гитару, словно лаская женщину.
– Здравствуй, подруга, – сказал он, и та отозвалась мелодичным звоном струн. Он улыбнулся, убрал инструмент в старый чехол. Не оглядываясь, вышел из дома, ничего с собой больше не взяв.
Дверь за его спиной печально заскрипела, словно прощаясь с менестрелем.
Идти пришлось по узким улочкам, отворачиваясь от редких прохожих. Кельд был чересчур знаменит, не так уж много нашлось бы людей в городе, которые не знали его в лицо.
По счастью, прохожих было немного. Кельд беспрепятственно добрался до городских ворот. Оба стражника тут же узнали его, расплылись в улыбках. Кельд приветствовал их довольно сухо. Популярность, что так радовала его вчера, сегодня раздражала. Словно плата за оставленный в прошлом талант. Словно награда за предательство себя самого.
– Доброго здоровья вам, сударь, – почтительно сказал один из стражников. Кельд улыбнулся, потом захохотал в полный голос.
Стражники, так ничего и не поняв, посмеялись с ним за компанию. А потом менестрель сел прямо на мостовую у ворот и сыграл им только что пришедшую в голову мелодию. Музыку осенних листьев. Без слов. Просто музыку…
Когда он закончил играть, в глазах у стражников стояли слезы…
Кельд легко поднялся, бережно убрал гитару в чехол.
– Мне пора, – просто сказал он и зашагал прочь, не оглядываясь. Красное вечернее солнце долго смотрело ему вслед, пока не скрылось за горизонтом…
Все перемены – к лучшему… 

Ночь 1

Аскарон сладко потянулся, и сел на постели. Только дураки считают, что вампиры спят непременно в гробах. Нет, иные именно в них и отдыхают днем, но зачем же всех грести под одну гребенку? Среди людей бездомных тоже хватает.
В комнате было темно. Ночью всегда темно, вампиры света не любят. Глаза режет, да и к чему он, если ты прекрасно видишь в темноте? Лишнее напоминание о солнце, теперь недоступном, смертельном, опасном…
Аскарон по‑человечески вздохнул. Солнце – это было единственное, по чему он скучал. Все остальные чувства были ему недоступны. Исчезли, канули в Реку Смерти после того, как он принял вторую жизнь.
Впрочем нет, не все. Некоторые остались. К примеру, зависть. Зависть к тем, кто может ощущать теплоту ласкового солнца, нежность летней травы на рассвете, холод осеннего дождя… К тем, кому доступны смех и радость, слезы и боль. Он, Аскарон, давно уже этого не испытывал, и все же недостаточно давно, чтобы забыть.
И еще одно чувство было ему доступно. Голод! Всепоглощающее желание свежей крови, красной лентой змеящейся из вены. Восторг Песни Предвкушения перед тем, как он вонзает клыки в покорно подставленную шею. Затянутые туманной поволокой глаза жертвы, что неизменно делит с ним сладость Песни. И восхитительная струйка жизни, перетекающей к нему от умирающего…
Аскарон облизнулся. Сегодня он вновь испытает это чувство, что сильнее любых эмоций людей.
Он усмехнулся, обнажив клыки. Надел просторный черный плащ – дань многовековой традиции.
Когда‑то он, только что ставший вампиром, сожалел о своей судьбе. Потом просто смирился с ней. Теперь же ему нравится быть вампиром, хозяином над жизнью и смертью.
Все перемены – к лучшему. 

День 2

Кельд проснулся с первыми петухами. То есть, с первыми лучами солнца, потому что в лесу петухов, как известно, нет. Потер руками глаза, нехотя встал. Костер, разумеется, погас за ночь, тело затекло. За последние годы он отвык от ночевок под открытым небом. Пальцы сами потянулись к гитаре, подтянули колки. И новая песня разлилась по замершему в восхищении лесу.
Она приснилась ему, эта песня. Непохожая на те, что он писал в последние годы…
Отзвучал последний аккорд. Кельд посидел еще немного на засохшей валежине, решительно встал и убрал гитару в чехол. Дорога звала, манила его.
Он вышел на дорогу. Большой торговый тракт его не привлекал, слишком людно на нем осенью. А творчество несовместимо с многолюдством.
Осталось всего шесть дней. Верил ли он в смерть? Какой представлял себе ее? Уж точно не той старухой с косой, которой пугают детей. Другом с понимающими глазами? Красивой девушкой с нежной улыбкой? Или видел в ней морщинистое ласковое лицо матери? Он не знал и сам. Смерти он больше не боялся, появись она перед ним прямо сейчас, Кельд с улыбкой пожал бы ей руку.
Начал накрапывать мелкий осенний дождь. Кельд недовольно поморщился, дождь он не любил. Солнце, только солнце поднимало ему настроение. Он натянул капюшон плаща по самые брови. Дождь все усиливался, ненавязчиво переходя в затяжной ливень. Кельд неожиданно для себя улыбнулся. Кто знает, не последний ли это дождь в его жизни? Он посмотрел на тяжелые, свинцовые облака другим взглядом. Природа плачет по мне? Мне кажется, она не права… Смерть – довольно смешная штука, если разобраться. Еще более смешная, чем жизнь.
Постепенно, дождь начал его раздражать. Кельд с ворчанием натянул на мокрые волосы капюшон. Неужели и умирать придется под дождем? Кельд не хотел. Он помолился бы любому из богов, если б верил в их помощь. Увы, богам нет дела до смертных.
Кельд коснулся чехла с гитарой, но доставать инструмент не стал. Гитару он берег. Что с того, что жизни осталось всего на шесть дней? Гитара проживет дольше. Он хотел лишь, чтобы его подруга досталась настоящему барду, а не украсила собой коллекцию какого‑нибудь богатого поклонника его таланта. Гитара должна жить даже после его смерти! А лежать под стеклом или висеть на стене – для инструмента это хуже смерти. Он знал это по себе…
Кельд неожиданно для себя согнулся в приступе кашля. Нет, серебрянка здесь не причем. Как объяснил ему лекарь, она лишь меняет железо в крови на серебро. Отчего человек умирает быстро и без мучений. Наверное, он просто подстыл ночью, уснув на голой земле. Отвык он уже от подобных ночевок. Надо бы купить одеяло, встревожено подумал Кельд. Простуда для барда – страшнее чумы. Как он петь будет, если охрипнет?
Дождь, очевидно, решил, что с него хватит. Тяжелые тучи не спешили уходить прочь, но поднявшийся ветерок говорил о том, что долго они не задержатся. В разрывах туч ненадолго показалось солнце, и снова исчезло, но Кельд преисполнился уверенности, что оно еще вернется.
Он оказался прав. Тучи упорно цеплялись за небо, но победоносное солнце торжествующе пробивало в их рядах все новые и новые бреши. Легкий ветерок потрепал напоследок плащ, еле слышно хмыкнул и исчез. Небо очистилось полностью, солнце благосклонно взирало с небес, заняв, наконец, свое законное место.
Дорога привела его в деревню, где сразу же были закуплены необходимые припасы. Про одеяла Кельд вспомнил в последний момент, и все же не слишком поздно.
Теперь следовало перекусить и отправляться дальше. Хозяин лавки показал пальцем на корчму, единственную в деревне. Кельд коротко поблагодарил его и отправился по указанному направлению.
Днем в деревне обычно малолюдно. У всех свои заботы, без которых человеку просто не прожить. И тем не менее, в корчме обреталась компания молодых бездельников. Будь это столица, Кельд причислил бы их к «золотой молодежи», не смотря на небрежность в одежде и манерах. Мода нынче на небрежность, как раз из деревни и пришедшая. Сынки больших шишек не нашли ничего лучшего, как взять пример в одежде и манерах с деревенских парней.
Эти же явно были заезжими. Парни хлестали вино и старательно имитировали деревенскую речь, не слишком, впрочем, удачно. Завидев Кельда, они на миг замолчали, с интересом разглядывая новоприбывшего. Бард, не обращая на них внимания, занял дальний столик и жестом подозвал к семе корчмаря.
– Кусок мяса, немного хлеба, сыр и бокал вина, – заказал он, зажмурившись от предвкушения. Как же он, оказывается, соскучился по этой простой пище.
– Бокал? А это что за штука? – оторопел корчмарь. – У нас в деревне и слова‑то такого не знают, сударь мой. Кружку, ежели изволите, принесу.
Кельд расхохотался. Молодежь заинтересованно оглянулась на него, прежде, чем продолжить изучение кувшина. Далеко не первого, насколько он мог судить.
– Кружку, так кружку. Я не привередлив, – заявил бард, отсмеявшись. Корчмарь кивнул и неторопливо пошел к стойке.
Кельд занялся поглощением завтрака, точнее уже обеда, если судить по времени. Тело радовалось теплу корчмы, вкусу простой пищи. Оно и знать не желало, что есть в мире такая штука, как смерть. До которой осталось не так уж и долго.
Между тем, мальчикам надоело хлестать вино и захотелось приключений. Объектом они избрали симпатичную служаночку, подошедшую убрать со стола. Девочка, в отличии от своих городских коллег, оказалась не шлюхой, и на предложение переспать, не колеблясь, ответила звонкой пощечиной. Сопляк, должно быть, первый раз получивший по морде, злобно выругался и сильным ударом сбил ее с ног. Корчмарь, вооружившись дубинкой, бросился подавлять драку, но Кельд оказался быстрее.
– Только последняя мразь позволяет себе ударить женщину, – негромко заметил он, глядя прямо в глаза молокососу. Тот вспыхнул, потянулся к короткому мечу, висевшему на поясе.
– Очень смелый, да? Герой нашелся…
– Смелый, – согласился Кельд, чувствуя, как поет в жилах кровь в ожидании схватки. – Герой, да. А ты – мразь, и другим уже не будешь.
Сопляк потянул из ножен меч, стараясь выглядеть крутым и тертым жизнью. Смотрелось это, мягко говоря, довольно нелепо. Кельд презрительно усмехнулся, и потянул из чехла гитару, намеренно подражая движениям противника. И запел, перебирая нежные струны.
О чем он пел, он не помнил. Так бывало не раз, когда поднявшаяся откуда‑то снизу, из самой глубины его «я», волна уносила с собой рассудок, оставляя лишь ощущение божественной, запредельной радости и понимание того, что жить стоит. Именно ради таких моментов – стоит.
Ничего не понимающий, растерянный молокосос крутил в руках бесполезный меч. Оглянулся на своих дружков в поисках поддержки, но те, раскрыв рты, слушали певца. Подай им сейчас корчмарь воду вместо вина – выпили бы, не заметив.
Голос Кельда набирал силу, легкой птицей взлетая в заоблачные выси. Из‑за печки выскочили две крысы, завороженно слушая песню и ничуть не страшась своих извечных врагов‑людей.
Корчмарь застыл у стойки, словно изваяние, забыв про свою дубинку. В глазах его блестели слезы. Служанка завороженно смотрела на певца широко раскрытыми глазами.
Песня вела из за собой, всех, кто был в тот момент в корчме. Прибежал на звук голоса повар, остановился у двери, внимая певцу. А Кельд все пел…
Когда утих последний аккорд, в корчме стояла мертвая тишина. Посетителям, которых заметно прибавилось за эти минуты, казалось святотатством хоть чем‑то ее нарушить. Спугнуть хрупкое очарование отзвучавшей мелодии…
Первым опомнился корчмарь. Нырнув за стойку, он подбежал к Кельду с настоящим хрустальным бокалом, наверное, единственным во всей деревне.
– Ваш бокал, сударь, – торжественно объявил он, доверху наполняя его вином – Как вы и заказывали. За счет заведения.
Кельд также торжественно, не торопясь, осушил бокал. Корчмарь принял у него опустевший бокал, отступил на шаг и низко поклонился. И не было в поклоне его никакого раболепия, только безграничное уважение и благодарность. Кельд поклонился в ответ и шагнул к двери.
– Эй, ты, чучело, – остановил его голос сопляка. – А ты случаем, не педик? Больно похож…
Почему этот мир так устроен, что всегда найдется кто‑нибудь, для кого в радость смешать песню с дерьмом? Кельд, снисходительно усмехнулся, глядя ему в глаза.
– А давай вот у нее спросим, кто из нас мужчина, а кто педик, – он кивнул на служаночку, чьи глаза с восторгом и обожанием ловили каждое его движение. – Что скажешь, солнышко?
Она ничего не сказала. Просто бросилась к нему и от всей души расцеловала. Не удостоив растерянного молокососа даже взглядом.
Кельд, посмеиваясь, прикоснулся ко лбу, словно поправляя несуществующую шляпу. И вышел за дверь. Он наслаждался ситуацией, наслаждался жизнью. Ему казалось, что он спал все эти годы… и только лишь теперь проснулся.
…Все перемены – к лучшему… 

Ночь 2

Аскарон проснулся на закате. Солнце только что исчезло за горизонтом, темнота еще не успела черным плащом накрыть землю. Вампир был сыт и настроен благодушно. Правда, от выпитого вчера бродяги воняло немилосердно, но он давно уже привык не перебирать пищу. Лучше б, конечно, полакомиться кровью принцессы, да где ж ее взять? Да и если вдруг чудом найдется какая, духами от нее будет нести ничуть не меньше, чем от бродяги – помойкой и сортиром. Сильные запахи, неважно какие, обоняние вампира раздражали.
Аскарон выбрался из‑под одеяла. Нет, вампиры спят отнюдь не в гробах. Впрочем, он мог бы спать и в гробу, особой разницы он сейчас не видел. Просто сон в кровати и непременно под одеялом стал для него своего рода привычкой, и он вовсе не собирался от нее отказываться. Теперь он понимал, почему люди так заботливо относятся к своей постели. Чтобы сны были слаще. Красивый и интересный сон нипочем не придет к спящему, если постель его неуютна. Вампир вздохнул с сожалением. Ему сны давно уже не снились. С тех самых пор, как он перестал быть человеком.
…Когда девушка, по которой он сходил с ума, обнажила клыки и нежно сказала: «Иди ко мне!», он оцепенел. Не было страха, ужаса смерти, только странное оцепенение. Он шагнул вперед, не сводя с нее восхищенного взгляда. И она запела. Запела не Песнь Предвкушения, а Песнь Крови. Тогда он не видел разницы, да и не мог видеть. Волна вибрирующих звуков, вызывавших ужас и восторг, окатила его, добралась до сердца. Он всегда сходил с ума от прекрасной музыки, а эта была верхом совершенства. Задыхаясь в экстазе, он сам подставил ей горло. Ее язык, ласкающий его шею… Волосы, черной волной накрывшие его лицо… Глаза, в которых была Ночь… Короткий, восхитительный в своем совершенстве миг боли… Он закричал бы от наслаждения, если б мог кричать. Струйка крови, фонтаном бьющая из сонной артерии….
«Ты – мой», – шепнула она, блеснули в полумгле клыки.
«Я – твой», – шепнул он в ответ.
…Люди называют это инициацией. И здесь они правы, вампир может сделать вампиром любого человека. Не часто, раз в примерно в сто лет. Он, Аскарон, хоть и прожил уже два столетия с лишним, до сих пор не инициировал никого. Просто не попадалось никого, кто заслуживал бы бессмертия. Они, вампиры, лучше людей во всем. Хотя и плата за бессмертие высока. К примеру, ему сильно не хватает его сказочных снов. Казалось бы, мелочь, но он тосковал по ним уже два века. И солнце. Солнечный свет был частью его человеческого прошлого, теперь он ему недоступен. Если что и может убить вампира, то это солнечный свет, да еще серебро. Аскарон бросил взгляд на серебряный подсвечник, оставшейся от прошлой жизни. Серебро он раньше обожал, предпочитая золоту. Впрочем, эта потеря его не огорчала.
Все перемены – к лучшему…
Теперь он свободен, свободен по‑настоящему. Свобода – это одиночество. Свобода от чувств, от своих и чужих. Свобода от людей, близких и прочих. А высшая свобода – свобода от смерти
Он достиг ее, и нисколько об этом не жалел.
Он недовольно сморщился. Один минус во всем случившемся был. Скука, вечная спутница свободы, не обделяла его своим вниманием.
Что ж, сегодня он не голоден, не мешало бы как следует повеселиться. Заставить подвыпивших гуляк барахтаться в грязи, попугать молоденькую шлюху или просто покувыркаться с ней в постели до рассвета. Вампиры, в отличие от людей, усталости не знают. Хотя и удовольствие от секса получают лишь тогда, когда он приправлен изрядной порцией крови. Восхитительной, нежной, манящей крови…
Людям столь сильные наслаждения не доступны. Бескрылым не увидеть неба. Пусть он не чувствует больше вкуса обычной пищи, и даже к деликатесам стал равнодушен. Пусть вино больше не горячит холодное сердце. Зато его пьянит вкус крови, цвет ее и запах!
Все перемены – к лучшему! 

День 3

Утреннее солнце ласково заглянуло ему в глаза. Кельд недовольно пробурчал что‑то, перевернулся на другой бок. Лежать было неудобно, вдобавок, он сообразил, что спать ему уже не хочется.
Кельд открыл глаза.
Он лежал на телеге. Заботливо подстеленная солома лукаво щекотала шею. Возница, седоусый крестьянин, чем‑то неуловимо похожий на лечившего Кельда знахаря, немедленно обернулся к нему, чуть потянув на себя вожжи.
– Проснулись, сударь? Ох, и сильны вы, столишные спать, право слово!
В голосе его таилась легкая насмешка и едва ощутимое чувство превосходства работяги над городскими бездельниками. Мол, как можно спать допоздна, когда работы невпроворот! Кто рано встает, тот и съест бутерброд, а кто поздно встает, тот и вовсе урод. Так в здешних местах говорят и, по своему, они правы. Только Кельд и раньше любил поспать, а сейчас и вовсе разленился. Менестрели – ночные люди, утро не их время.
Кельд потянул из чехла гитару, и насмешка в глазах крестьянина тут же исчезла. Тяга к прекрасному одинаково свойственна и аристократам, и простолюдинам. Так уж положил Творец от начала времен…
Голос Кельда набирал силу. Гитара звенела гордо, вызывающе, песня летела над пыльной дорогой. Кельд вскользь посмотрел на возницу. Пожилой крестьянин, в жизни не видевший ничего, кроме своего огорода да старой, как небо, клячи, преобразился. Гордо задранный подбородок, рука, лежащая на потертом поясе, где, кроме тощего кошелька, отродясь ничего не бывало, искала гарду меча. Мужественный, суровый взгляд из‑под седых мохнатых бровей – ни дать, ни взять, Рыцарь Зеркального Зала, паладин Пресветлого Короля.
Кельд незаметно улыбнулся, заканчивая балладу. Жалобно тренькнула гитара, оплакивая благородного рыцаря. Крестьянин сжимал кулаки так крепко, что побелели костяшки пальцев. Потом неожиданно расслабился, яростный блеск уходил из серых, как скалы, глаз.
– Вон оно как, – негромко сказал он. – Зло, стал быть, повержено, но и герою помирать пришлось. Красивая песня, сударь мой менестрель, ох, красивая…
– Наша жизнь – тоже песня, – усмехнулся Кельд. – В наших силах сделать ее красивой…
– Не скажите, сударь мой менестрель, – возразил крестьянин. – Вот взять, скажем, меня. Что я видел в жизни этой, кроме конского навоза? Да почитай, ничего и не видел… Какие уж там герои и подвиги! Вся жизнь, почитай, один сплошной навоз…
Дорогу неожиданно заступили четверо вооруженных людей. Оно и понятно, где большая дорога, там и разбойнички. Закон жизни, можно сказать. Кельда они нисколько не волновали. Ну чего, скажите на милость, бояться человеку, которому и жить осталось без года неделю? Да и того меньше, если хорошенько посчитать…
А вот крестьянин его удивил. Четверо разбойников – не так и много, но парни, судя по всему, битые, тертые жизнью. Из отставных солдат или даже из наемников, на рожах явно написано, но довольно коряво и не очень‑то разборчиво. Мужику полагалось сидеть тихо и надеяться, что не прибьют, а ограбят только. А он полез на рожон, не дожидаясь даже, когда господа с большой дороги зададут традиционный вопрос насчет закурить или кошелька с жизнью. Сразу располосовал одному лицо ударом кнута. Оружие это, хоть против меча и слабовато, а в умелых руках бед натворить способно. Руки же у возницы откуда надо росли.
Пока первый из незадачливых разбойников выл полночным волком, зажимая окровавленную глазницу, кнут засвистел снова. Второй успел прикрыться рукой, ударом его развернуло вправо и бросило на землю. Зазвенел по камням меч, а крестьянин уже повернулся лицом к двум остолбенелым разбойникам. Кто бы признал в этом берсерке мирного возницу? Герой любой из баллад собственной персоной.
– А ну, мелочь, прочь с дороги! – взревел он, и Кельд вложил в Песню еще одну строчку. – Чтоб духу здесь вашего не было!
Вот сейчас его и разорвут, подумал Кельд. Ведь это не лапотники какие‑нибудь, профессиональные солдаты. С кнутом на четверых мечников выйти, это же только смерти искать. Правда, быстрой и безболезненной, как от серебрянки.
Однако, к его удивлению, разбойники попятились, давая телеги проехать. Кельд увидел в их глазах безмерное удивление, отражением своих собственных чувств.
Когда ошарашенная неожиданным отпором четверка осталась позади, крестьянин повернулся к Кельду.
– Вот оно как, сударь мой, – сказал он с некоторым удивлением. – Не так уж они и страшны, оказывается. А все песня Ваша, милсдарь менестрель. Уж больно захотелось мне героем побыть.
– И как, понравилось? – спросил Кельд с искренним любопытством.
– А, пожалуй что, понравилось, – согласился крестьянин, удивленно покачивая головой. – Есть что‑то в геройстве энтом. Попадись мне сейчас хоть дракон – ох и огреб бы он от плетки моей! Однако ж, хлопотно это… Да и трава не скошена… Коняшке‑то что зимой жрать? Нет, сударь, каждому – свое. Кому мечом махать, а кому и косой…
Песня меняет людей, подумал Кельд. Но, к сожалению, ненадолго. А потом они возвращаются к привычной жизни, изредка сожалея о несбывшемся.
Но что‑то все равно остается. Этот вот крестьянин, к примеру, никогда уже не будет бояться разбойников. Он уже изменился, хотя сам того не замечает.
… А все перемены – к лучшему… 

Ночь 3

Человек повернулся навстречу Аскарону, и тот отпрянул, словно увидев солнечный луч. Он не поддался Песне Предвкушения! Он либо святой, либо Охотник! Вот только святые Аскарону ни в той жизни, ни в этой не попадались пока.
Сверкнул серебром обнаженный меч. Точно, Охотник. Ну где, скажите на милость, видано, чтобы святые мечи носили? Их оружие – Слово. Вроде бы, куда более могущественное, чем сталь, хотя Аскарон больше верил в силу оружия, чем Слова.
Особенно серебряного орудия. Каковое и было сейчас в руках Охотника.
Кажется, вчера он жаловался на скуку? Этой ночью скучно наверняка не будет!
– Иди сюда, нежить, – сказал человек. Сказал уверенно, негромко, по‑героически так сказал. Без всякой рисовки, буднично и устало. Плохо, ой, как плохо! Не мальчишка зеленый нынче Аскарону попался, не начинающий Охотник, а матерый, опытный зверь. Впрочем, и он, Аскарон, не вампир‑однодневка, вчера только познавший вкус крови и сладость Песни Предвкушения. Что бы там Охотник не думал, а эта ночь скучной не покажется никому.
Сверкнул меч, разгоняя мрак ночи. Аскарон зашипел, обнажив острые клыки. Охотник засмеялся, и смех его резанул тонкий слух вампира. Было в нем что‑то такое, сродни Песне Предвкушения. Так ли уж сильно они отличаются, Охотники и вампиры, как это принято считать?
Человек наступал. Вампир попробовал ослепить его взмахом плаща, и чуть не поплатился за это. Охотник был быстр, нечеловечески быстр… а все же уступал в скорости жителю ночи. Если б не его смертоносный меч, Аскарон уже разделался бы с ним и напился свежей, восхитительно живой крови.
Кровь Охотника – слаще всего на свете. Потому что в ней вкус Жизни смешан с восхитительным вкусом Победы. Напиток гурманов, а к ним Аскарон относил и себя.
Песня Предвкушения уже звенела в нем, заставляя забыть об осторожности. Слова ее никогда не были чем‑то постоянным, Зов Ночи каждый раз слагал их по новому.

Познавшие сладость боли,
Вы Ночи избрали путь,
Вкусивши однажды крови,
О прошлом теперь – забудь.

Рваный ритм Песни вел его за собой, заставляя забыть об осторожности. Взмах рукой, на которой, словно по волшебству проросли длинные смертоносные когти. Охотник успел увернуться, ответив прямым выпадом. Вампир рассмеялся, с легкостью уклонившись от удара.

Азартный пасынок Ночи,
Скользит в полуночной тьме,
Чего ты, неясыть, хочешь,
Танцуя при полной луне?

Это и впрямь напоминало скорее танец, чем поединок. Две фигуры сходились и расходились в причудливых па, так и не коснувшись друг друга. Смех звучал в ночи – гордый, безумный, нездешний смех.
– Ты ведь тоже дитя ночи, Охотник, – голос Аскарона звучал торжествующе. – Стань одним из нас! Стань вампиром! Ты не пожалеешь!
– Предавший свою расу, ты хочешь, чтобы я тоже стал предателем? За все блага мира я не соглашусь быть подобным тебе!

Отбросивший узы смерти,
Свободу свою храня,
Сломавший запретов клети,
Ты чувствуешь жар огня!

Желание крови опалило его, поднявшись темной волной предвкушения. Аскарон зацепил, наконец, руку Охотника. Острые, как бритва, когти располосовали руку противника. Кровь, восхитительно‑живая, почти черная в неверном свете тусклых фонарей.
Вампир торжествующе расхохотался, видя обреченность в глазах Охотника.
– Ты станешь одним из нас, – уверенно сказал он, готовясь к последней атаке.
Охотник отступил на шаг. Аскарон почувствовал, как в нем растет отчаянье и вновь рассмеялся. Его первая инициация! Если первую выпитую кровь можно сравнить с потерей невинности, то инициацию – с рождением ребенка. Инициировать Охотника – что может быть приятнее?
Он оскалил клыки, воля противника слабела с каждой упавшей на землю каплей крови. Еще минута – и чары Песни Предвкушения сломают волю противника, и тогда… Тогда настанет черед Песни Крови!
Зазвенел упавший на камень мостовой серебряный меч. Вампир потянулся к подставленному Охотником горлу…
Восхитительная, трепещущая струйка крови смочила гортань. На миг Аскарон забылся, промедлил, готовясь впрыснуть Охотнику в вену аридо, чтобы инициировать побежденного. Капли темной жидкости уже выступили на обнаженных клыках…
Последним усилием воли, человек выхватил кинжал и вонзил себе в грудь.
– Я никогда не стану таким, как ты! – прохрипел он с торжеством прежде, чем умереть.
Аскарон яростно зашипел. У него только что украли победу, украли нагло и цинично. И шансов отыграться не было! Мертвому не отомстишь, как не старайся.
Он присел около теплого еще тела. Что ж, хотя бы крови его он напьется вдоволь. Дурак, он так и не понял, что ему предлагают. Испугался перемен, испугался того, что привычный ему мир в следующий миг обрушится навсегда и бесповоротно.
Глупец! Ведь все перемены – к лучшему… 

День 4

Бельоника – чудесный город. Не так красив и изящен, как столица, и, тем не менее, для Кельда он был чем‑то особенным. Напускная суровость обветшалых каменных стен, замшелых башен всегда находила отклик в его сердце. Он любил этот город, строгое изящество его парков и бесшабашное веселье театральных подмостков, его причудливые мостовые из зеленоватого камня.
Он любил этот город, и город любил его. Недаром лучшие его друзья жили здесь. Те, которых он некогда оставил в прошлом… чтобы вернуться к ним через долгие годы.
Стражник равнодушно поймал брошенную серебряную монету. Положил ее в кошель и тут же забыл о человеке с гитарой за спиной. Мало ли их тут ходит, с гитарами и без них…
Кельд шел по улицам, наслаждаясь внутренним покоем и некой гармонией, воцарившейся в его душе. Бель‑о‑ни‑ка! – выстукивали его сапоги. Бель‑о‑ни‑ка! – отзвонили часы на башне городской ратуши. Бель‑о‑ни‑ка! – прозвенела гитара, когда он осторожно извлек ее из футляра.
Кельд аккуратно расстелил у дороги плащ, сел на него, скрестив ноги и запел. Люди, спешащие по своим делам, останавливались, разом забывая о неотложных проблемах. В их глазах он видел нежданно проснувшуюся надежду, надежду на чудо. Ту самую, что волшебным светом сияет в глазах ребенка и постепенно гаснет, когда он подрастает.
Гитара звенела, играя с голосом менестреля в пятнашки. Она то чуть отставала, то вновь нагоняла его, чтобы слиться в одно, то забегала чуть вперед. Кельд пел. Пел, вкладывая в песню всю душу, все тепло, которое у него осталось. Всю свою жизнь…
И люди смеялись и плакали, слушая его песни.
А потом гитара замолчала. Кельд встал, ухватил, не глядя, горсть монет, что щедро набросали горожане. И пошел в ближайшую корчму.
– Кельд! Это ты, дружище?
Менестрель обернулся. Старина Брельд, постаревший, погрузневший за эти годы. Конечно же, это был он, его старый надежный друг. Кельд ощутил укол в сердце, прошлое неожиданно вернулось, чтобы пожать ему руку.
Когда‑то он покинул Бельонику, променяв ласковое спокойствие любимого города на столичный блеск и суету. И ни разу, ни разу не встречался с тех пор с теми, кто некогда был для него дорог, отрезав себе все дороги обратно.
Теперь настало время обернуться и посмотреть назад
– Привет, Брельд, – улыбнулся он. – Как дела? Ты здорово сдал, старик!
– Зато ты не изменился, – хмыкнул Брельд, пожимая протянутую руку. – Время к тебе милосердно, дружище. Черт, завидую тебе, мы все постарели, а ты…все так же молод, как и раньше. Колдовство какое‑то, не иначе!
Кельд улыбнулся. Как, интересно, он мог постареть, если чувствовал себя таким же молодым, как и раньше?
– Хорошо, что ты забрел к нам, – помрачнел Брельд. – Хоть проститься с тобой успею. Я ведь болен, Кельд… неизлечимо. И скоро умру, наверное. Знахари не говорят, но я‑то знаю, мне недолго осталось.
– Все там будем, – пожал плечами менестрель. Сейчас ему казалось странным, что кто‑то может бояться смерти, тем более, неунывающий весельчак Брельд. – Кто раньше, а кто позже.
– Лучше уж позже, – пробурчал Брельд, похоже, равнодушие друга его изрядно задело.
– Когда колесница приходит к финишу первой, никто на ипподроме не жалеет возницу, – мягко сказал Кельд. – Почему мы должны сожалеть о тех, кто ушел раньше?
– Ты не говорил бы так, если б сам был на пороге смерти, – укорил его Брельд. Менестрель рассмеялся в ответ.
– Я не боюсь смерти, дружище. А ты… хочешь хороший совет? Ты ведь прекрасный художник, возьми холст и кисти, нарисуй свою последнюю картину. Так нарисуй, чтобы она стала лучшей из всех! Чтобы даже слепой увидел ее и восхитился. Такую картину, чтобы и двести лет спустя она никого не оставила равнодушной!
– Что мне до того, что будет через двести лет? – хмыкнул Брельд. – Раз уж мне мало осталось, надо получить от жизни все! Пойдем в кабак, напьемся, как раньше… шлюх снимем… помирать надо весело и со вкусом.
– Не так уж важно, когда и как ты умрешь, – возразил менестрель. – Важнее, сделал ли ты то, для чего появился на свет? Нарисуй картину, Брельд. Прошу тебя, нарисуй.
– Не хочу, – помрачнел тот. – Все это в прошлом, дружище. Я достаточно богат, чтобы не подрабатывать больше этой мазней. У меня свои виноградники и гончарная мастерская, десятки людей на меня работают. Зачем мне писать картину? Пойдем, выпьем за встречу. Я соскучился по тебе, бродяга!
– У меня не так много времени, чтобы тратить его на вино, – мягко ответил Кельд. – Прости, дружище, но мне самому до смерти осталось не так уж и долго. Я не останусь на твои похороны. У меня впереди другие…на которые никто не в силах опоздать. Серебрянка…
– А у меня – шип сердца, – вздохнул Брельд. – Я тебя прошу, умоляю, составь мне компанию. Если повезет, умрем вместе за столом, хмельными и веселыми, в компании красивых девушек. У меня не было в жизни человека ближе тебя…
– Я не могу, – Кельд твердо посмотрел ему в глаза. – Я еще не написал свою Песню. Ту, для которой был рожден на свет. А времени уже почти не осталось. Прощай, Брельд.
Он повернулся и пошел прочь, спиной чувствуя укоряющий взгляд друга. Острое чувство жалости и вины разрывало ему сердце. Но он не мог, никак не мог остаться, даже остановиться не мог. Не рожденная еще Песня упорно гнала его вперед, в дорогу.
Бель‑о‑ни‑ка, стучали его сапоги. Бель‑о‑ни‑ка, рыдала за углом шарманка. Бель‑о‑ни‑ка, печально звенела гитара. Город, в который ему уже не вернуться. Город, который подарил ему самые счастливые минуты в жизни. Город, в котором умирал сейчас его лучший друг…
– Прости, дружище, – прошептал он онемевшими губами. – Я не могу иначе.
Слезы бежали по его щекам, прохожие удивленно поглядывали на него, но ему было наплевать.
– Мне жаль тебя, Брельд, – шептал он, продолжая мучительный диалог с другом. – Жаль, что ты не использовал свой последний шанс что‑то изменить. Что‑то успеть, что‑то создать. Ты всегда боялся перемен.
…А все перемены – к лучшему… 

Ночь 4

Аскарон был вне себя. Проснуться днем! Невероятно! Вампиры никогда не просыпаются днем, это один из законов мироздания. А вот его угораздило! Весь вечер он боролся с желанием поднять штору и взглянуть на солнце. Хотя и знал, что его лучи для него смертельны!
Наверное, это кровь Охотника так подействовала, подумал вампир мрачно. Слишком много в ней жизненной силы, слишком много энергии.
Он прислушался к себе, но не ощутил даже отголоска своего вечного Голода. Крови не хотелось, даже мысль о ней внушала сейчас отвращение. Аскарон усмехнулся. Сытый вампир, это нонсенс. Но раз уж так случилось, почему бы просто не полетать над ночным городом? Ночь и луна, что может быть лучше для Детей Ночи?
Летучая мышь черной молнией выскользнула из окна и растворилась в ночной тьме. Он летел над ночным городом, упиваясь своей мощью. Улицы были пусты, люди не любят это время суток. Глупцы! Что может быть прекраснее ночи, с ее лунным светом и загадочной пляской теней?
Аскарон засмеялся. Да, вампирам не доступны человеческие чувства, но, выпив крови, они могут вернуть их – на короткое время. Или не на короткое – если жертвой оказался Охотник.
Летучая мышь пискнула где‑то рядом и свернула в сторону, почувствовав опасность. Глупышка! Вот уж чего вампиры не делают, так это не охотятся на летучих мышей. Что эта дуреха о себе возомнила?
Он спикировал вниз, напугав обнимающуюся парочку. Девушка взвизгнула от страха, парень тут же обернулся, готовый ее защитить. По всему видно, герой, летучих мышей не боится. Интересно, кто из них бежал бы быстрее, прими он свой истинный облик? Скорее всего, как раз парень, девушке мешали бы юбки. Хотя не факт, женщины существа непредсказуемые – даже для вампиров. Никогда не знаешь, что они отчебучат в следующий момент.
Аскарон скривил мордочку. Однажды он поохотился на подобную парочку. Парень бежал с таким визгом, что перебудил добрую половину города. А девчонка врезала ему по лицу медальоном – серебряным, кстати. Ожог до сих пор ноет, хотя прошло уже две сотни лет. Он был тогда еще молод и неопытен, и Песнь его еще не набрала своей чарующей силы.
Парочка, позабыв про летучую мышь, снова принялась целоваться. Какая легкая добыча, подумал вампир, жаль даже, что он не голоден. Аскарон взлетел выше, любуясь звездным небом. Оно нравилось ему даже в бытность человеком. Есть в нем что‑то манящее. Что‑то сродни Песне Предвкушения.
Считается, что вампиры рассудительны и хладнокровны. Это так, человеческие чувства не застят им разум, но кто сказал, что им чуждо прекрасное? Разве может глаз смертного услышать мелодию ночных красок? То, что видится им тьмой, на самом деле музыка. Лучшая музыка на свете. Он не понимал этого, пока не стал вампиром. И пусть он утратил многое из того, чем обладал, будучи человеком – зато многое и приобрел.
Все перемены – к лучшему… 

День 5

День начался неважно. Сначала пошел дождь, потом, словно этого было мало, лопнула струна на гитаре. Кельд был в отчаянии. Дождь, правда, быстро перестал, снова выглянуло солнце, но играть он не мог. И где найти струну в этом мелком городке, он совершенно не представлял.
Кельд вздохнул и приступил к поискам. Если чего‑то не знаешь, лучше спросить у кого‑нибудь. Он опросил, наверное, десятка два горожан, в ответ они лишь пожимали плечами. Нет, не знаю. Понятия не имею. Спроси чего полегче. Спроси у кого‑нибудь другого. Отвали, приятель. Тебе заняться больше нечем? Пошел на хрен!
Ответы были разнообразны, но легче Кельду от этого не становилось. Наконец, он сообразил, что спрашивать взрослых горожан бесполезно. Если кто и знает, где искать струну, так это мальчишки.
Дети – народ любопытный. Так уж они устроены, в любом городе и во все времена. И вопросы у них отличались от услышанных. А зачем тебе это? Ух ты, ты умеешь играть? Можно спросить у лавочника, только я к нему не пойду, он меня вчера за уши оттаскал. Есть у нас такой Вартан, он бывший музыкант. Правда, спился совсем, но барабаны свои не пропил, может, у него есть? Спроси у священника, он все знает, и добрый.
Вот к этот совет Кельд, после некоторого раздумья решил принять. Не к барабанщику же запойному, в самом деле, идти? А священник в небольшом городе и впрямь знает если не все, то многое. Так уж ему положено.
Храм, обветшалый и неказистый снаружи, внутри оказался довольно уютным. Здесь Кельду пришлось подождать, священник исповедовал молоденькую горожанку.
От нечего делать, стал осматривать фрески. Тут его ждал сюрприз. Кельд не знал, кто расписывал храм, но художник явно был талантлив. Настолько, что он, не задумываясь, доверил бы ему рисовать фрески в столичном Соборе.
Наконец священник освободился. Кельд проводил девушку восхищенным взглядом, получив в ответ лукавую улыбку. Священник понимающе усмехнулся.
– Вы пришли любоваться девушками, или у Вас ко мне иное дело?
Кельд ухмыльнулся.
– Девушки порой заставляют забыть любое дело, святой отец. Вообще‑то, я хотел спросить, не знаете ли Вы, где найти третью струну для гитары?
– Я и про вторую‑то не слышал ни разу, – усмехнулся священник. – Однако, что‑то мне подсказывает, что Вы ее найдете. То, что человеку необходимо, находится в нужный час.
Кельд пожал плечами. Оставалось только надеяться, что он прав. Иначе…
– Надеюсь, что Вы правы, святой отец. Очень надеюсь.
– Надежда угодна Творцу. Иди с миром, сын мой.
И Кельд ушел с миром. Где‑то с полчаса он ходил с этим самым миром по городу, пока на глаза ему не попался трактир. Почему бы и нет, подумал Кельд. Струну он, конечно здесь не найдет, но чаша вина ему точно не помешает. Мелкие неприятности в вине тонут довольно легко.
Видимо, неприятности попались не такие уж мелкие. Во всяком случае, после третьей чаши Кельд все еще не мог думать ни о чем, кроме проклятой струны. Нет, судьба над ним просто издевается. В столице он за полчаса нашел бы ее, даже из чистого золота, если б такая блажь пришла ему в голову. А здесь…
Кельд открыл было рот, готовый извергнуть богохульство или даже ересь, но слова застряли у него в горле. Потому что на стене убогого трактира он увидел ее. Гитару. Потертая, растрескавшаяся, она казалась ему сейчас дороже всего на свете.
– Это твоя гитара? – спросил он у трактирщика.
– Моя, – лаконично ответил тот.
– Я хочу купить ее. Сколько ты хочешь?
– Не продается.
Кельд в отчаянии стиснул пальцы.
– Послушай, мне очень нужно. Я менестрель, струна у меня порвалась. Она ж у тебя все равно без дела висит!
– На ней однажды сыграл сам Квазелье, – нахмурился трактирщик. – Я не продам тебе ее.
– Меня зовут Кельд, – сообщил менестрель. – Уверен, ты слышал обо мне. Давай сделаем так: я играю на ней одну песню, а ты отдаешь мне струну. Одну. Третью. И у тебя будет висеть гитара, на которой играли Квазелье и Кельд. По рукам?
– Вы тот самый Кельд? – в голосе трактирщика было недоверие. – А чем докажете?
– Игрой, – коротко бросил Кельд, поднявшись.
– Эй, парни! Это Кельд! И он нам сейчас сыграет!
Половину посетителей как ветром сдуло – спешили оповестить друзей и родных. За считанные минуты, пока Кельд осматривал и настраивал инструмент, трактир набился битком. Те, кто не поместился, толпились у открытой двери, заглядывали в окна, отчаянно завидуя тем счастливцам, что были внутри.
Наконец, Кельд посчитал инструмент готовым. Худшей гитары ему в жизни видеть не доводилось. Он попытался скрыть недовольство, менестрель не должен показывать свои истинные чувства. Потом вдруг подумал, что сколько‑то лет назад, когда он был еще босоногим сорванцом, великий Квазелье стоял на этом самом месте и точно также морщился, глядя на несчастный инструмент. Он улыбнулся, и запел. И в тот же миг его перестало волновать и качество инструмента, и сопение слушателей, и толкотня у открытой двери. Как всегда, когда он встречался с песней. Музыка уносила его из этого мира, растворяла в себе. Все таяло, исчезало, уходило из реальности. Оставался только он, гитара и песня…
Когда он закончил, зала трактира наполнилась звуками. Люди гомонили, восхищались, не чувствуя, как убивают волшебство отзвучавшей песни. Кельд покачал головой. Либо он далеко не так уже хорош, как о себе думает, либо гитаре и впрямь пора на покой. Не торопясь, он снял струну, повесил мертвый инструмент на стену и открыл чехол. Натянул струну, попробовал, как она звучит. Недовольно нахмурился, подтянул колки, попробовал снова.
И запел. Пусть они попробуют сейчас спугнуть очаровании песни! Да, люди любят музыку, но ее магия недолговечна. Надо это изменить!
…Все перемены – к лучшему! 

Ночь 5

Ночь опустилась на город. Черным крылом укутала дома, деревья, запоздалых прохожих. Запела тихо колыбельную для тех, кто остался в своих постелях. Зажгла кровь тем, для кого игра со смертью важнее уютного очага. Легонько коснулась сознания спящего вампира – я здесь! Время вставать!
Аскарон открыл глаза. Потянулся, сел на кровати. Резко встал, прогоняя остатки сна.
Спящим, он мало чем отличался от мертвого. Сейчас, в момент пробуждения – от живого. Разве что отсутствием пульса и дыхания.
У вампиров есть сердце. Только они им не пользуются. Холодное, остановившееся сердце в холодной груди. Бесчувственное и безжалостное.
Аскарон набросил черный плащ и оскалил клыки. Оглянулся – в который раз – на большое овальное зеркало. Как и прежде, оно отражало все, что только было в комнате – кроме его самого. Вампир усмехнулся. Некоторые привычки даже время не в силах убить.
Он подошел к окну. Почти круглая луна бесстыдно подсматривала за ним. Всего две ночи осталась до полнолуния – время его Силы подходит. Время, когда Песнь Предвкушения подчиняет себе всех. Когда люди не в силах усидеть дома, заслышав ее звуки. Когда даже Охотник безвольно подставит горло под его клыки…
Аскарон легко спрыгнул вниз со второго этажа. Земля чувствительно ударила по ногам, но боли он не почувствовал. Он уже почти забыл, что это такое.
Прохожие в этот час редки. Только те, кто засиделся в кабаке, да ночные тати, для которых ночь, что доспехи для рыцаря. На них Аскарон нападать не любил. Не потому, что опасался – Песнь Предвкушения лишит их воли так же легко, как и прочих. Просто они в чем‑то были сродни, Дети Ночи человеческой расы. Конечно, испытывай он Голод, его это не остановило бы. Но кровь Охотника насытила его надолго…
Город молча приветствовал его. Пустотой улиц, темными лужами на тротуарах. Не погасшими еще окнами домов. Негромким перестуком шагов запоздалого путника.
Путника? Шаги чересчур легки для взрослого. Что может делать ребенок на улице в это время? Заблудился? Заигрался с беспечными приятелями? Аскарону стало любопытно. Он выглянул из‑за угла, и тут же увидел маленькую фигурку в конце переулка.
Девочка. Лет восьми, не больше. Идет быстро, почти бежит. Испугана – он ощутил пьянящую мелодию страха, неслышимую для смертных. Машинально облизнул губы, наблюдая за перепуганным ребенком. Конечно, малышка напугана детскими страшилками, в том числе, и про вампиров. Боится темноты и того, что рисует ей сейчас воображение. Откуда ей знать, что вампиры не трогают детей? Ни один, кто в своем уме, не причинит вреда ребенку. Крови в них совсем ничего, а зря убивать свой же скот – кому это нужно? Следует дать малышке подрасти…
Секундой позже, Аскарон сообразил, что страх ее вполне реален. Когда из подворотни вынырнул низенький плешивый парень, по самые глаза укутанный в плащ. Не вор – это вампир определил сразу. Походка у воров куда легче, это же топает, как скаковая лошадь. Причем намеренно – подобно Аскарону, он слышит мелодию страха, что поет сейчас в маленьком сердечке. Слышит и наслаждается ею.
Девочка беспрерывно оглядывалась, почти перейдя на бег. Ее преследователь шел нарочито неторопливо, поигрывая большим мясницким ножом. Аскарон видел, как он облизнул губы в предвкушении безнаказанной потехи – совсем как молодой вампир, опьяненный вкусом первой крови. Медленно, но неотвратимо, он настигал перепуганного ребенка.
Аскарона передернуло от отвращения. Человек собирался напрасно пролить восхитительную алую влагу на мостовую. Пролить бесцельно и безнаказанно! То, что по праву могло принадлежать только ему, Аскарону! Худшее преступление трудно было даже вообразить. Даже вампиры не трогают детей понапрасну, а этот!
Одним прыжком вампир покрыл половину переулка. Совершенно бесшумно, но человек с ножом что‑то почувствовал и обернулся. И застыл, побледнев, судорожно сжимая бесполезный нож.
Аскарон приближался медленно, наслаждаясь мелодией страха, совсем как его жертва минутой раньше. Девочка тоже остановилась, с надеждой глядя на неведомого спасителя. Наверное, решила, что явился герой ее детских сказок, как водится, в последний момент. А вот ее преследователь таких иллюзий не питал. Неведомо как, он опознал в Аскароне вампира, иначе, откуда эта мертвящая бледность на его лице? Аскарон поймал его полный безумного ужаса взгляд и с наслаждением обнажил клыки. Звякнул о камень оброненный нож.
Ночь пела Песнь Предвкушения, и Аскарон подпевал ей. Интересно, понравилось ли тому, кто только что мнил себя охотником, роль жертвы? Если нет, то напрасно. Жизнь надо как‑то разнообразить.
И помнить, что все перемены – к лучшему… 

День 6

Кельд сразу понял, что встретит смерть именно в этом городе. Это была его судьба, лучшая судьба для музыканта. Потому что, буквально на каждом углу, стоял менестрель и пел песню под звонкие аккорды гитары. И толпы людей на улицах восхищенно внимали разноголосому пению.
Город жил ожиданием завтрашнего праздника. Завтра – Проводы Лета. А значит, и День Осени.
Осень – извечное время менестрелей. Время, когда пишутся лучшие песни. Время, когда сердца сжимаются в неизъяснимой тоске, когда незатейливые мелодии безошибочно находят тропинку к душе слушателя.
Город готовился принимать Большой Турнир. Состязание менестрелей. Самых лучших в стране, и тех, кто в безумной дерзости готов бросить вызов лучшим. Также, как и он годы назад.
Кельд остановился, достал из чехла гитару и заиграл. Его Песня была почти уже написана, осталось только отточить слова и мелодию. Завтра, на Турнире, он сыграет ее. Уже завтра.
Вокруг него собралась толпа слушателей, Кельд пел без особого огонька. Чего‑то не хватало ему сегодня для того, чтобы воспарить вместе с песней над миром. Чего‑то неосязаемого, неуловимо‑важного. Вдохновения, может быть?
Под аплодисменты зрителей, он убрал гитару в чехол и поклонился. Ему было неловко, восторг толпы был ему неприятен. Потому что был незаслужен, он отыграл песню лишь на мастерстве, не вложив в нее частицу души.
– Вы Кельд Астор, да? – детский голосок вывел его из задумчивости.
Девочка лет восьми смотрела на него с обожанием и восторгом. Кельд тепло улыбнулся, взъерошил ей светлые непослушные волосы.
– Ты тоже играешь? – спросил он, увидев за спиной девочки футляр.
– Только учусь, – серьезно сообщила она. – Вы распишетесь на моей гитаре?
– С удовольствием, – улыбнулся Кельд. Девочка поспешно извлекла инструмент, опасаясь, что маэстро передумает. Кельд взял протянутое стило и размашисто расписался.
– Спасибо! – глаза ребенка лучились восторгом. – Когда я вырасту, обязательно стану менестрелем. Самым лучшим в мире!
– Так оно и будет, – согласился он, подмигнул ей и неожиданно для себя легонько щелкнул ей по носу. – Пока, малыш!
– А вы верите в вампиров? – неожиданно спросила девочка. – Представляете, они вовсе не злые!
– Вампиры – это сказка, – улыбнулся Кельд. – Страшилка для детей. Не верь этим россказням, малыш.
– А вот и не сказка, – с неожиданной горячностью заявила девочка. Я сама видела! За мной вчера погнался какой‑то страшный человек, а вампир его убил и спас меня. А потом проводил до дома, чтобы еще кто не обидел.
Кельд усмехнулся и помахал ей рукой на прощанье. Дети всегда выдумывают, но ему это нравилось. Какая фантазия, прекрасная тема для новой песни. Жаль, что он не успеет ее написать. Может быть, из девочки и впрямь получится великий менестрель когда‑нибудь…
Он бродил по городу, слушая чужие песни, иногда пел сам. Желтые листья кружили в воздухе, осеннее солнце ласкало кожу запоздалым теплом. Осень, прекрасная осень. Последняя осень в его жизни. Самая лучшая осень в его жизни, пьянящая и печальная, как потерянная любовь.
Кельд остановился около молодого менестреля в потертой замшевой куртке. Русые волосы певца были перетянуты зеленым хайратником, серые глаза смотрели задорно и весело. Голос менестреля звенел серебряным колокольчиком. Кельд знал этого менестреля. Тирис Вельд, один из самых виртуозных гитаристов страны. Достойный противник, прекрасный партнер.
Кельд вытащил из чехла гитару, попробовал пальцем струну. И заиграл, легко подстраиваясь под ритм песни. Он наслаждался игрой в паре, гармонией звука двух гитар. Их голоса сплетались, спорили друг с другом и вновь сходились в единой мелодии.
Возможно, завтра этот менестрель станет его противником на Турнире. Но сегодня они играли вместе, и Кельд был счастлив. Завтра – все будет по‑другому, но точно не хуже.
Все перемены – к лучшему. 

Ночь 6

Аскарон стоял на углу и слушал бормотание немолодого уже менестреля. Гитару тот явно оставил на постоялом дворе, ведомый Голосом Ночи и вдохновением. Одежда менестреля была мятой и засаленной, музыканты вообще не уделяли ей много внимания. Забавно, что женщины, для которых внешний вид значит очень и очень многое, в этом случае снисходительно закрывали глаза на небрежность в одежде. Что привлекало их в поэтах и музыкантах? Талант? Детская непосредственность? Внутренний огонь? Для вампира это было загадкой. Да и вряд ли кто‑то из смертных мужчин сумел бы ее разгадать.
Менестрель продолжал бормотать стихи, глядя на луну. Облаков на небе почти не было, и ночная красавица горделиво плыла по небу в окружении неярких осенних звезд. Будь на месте вампира простой, не обремененный знаниями смертный, он бы уверенно заявил, что сейчас полнолуние. И ошибся бы, как свойственно человеку. Полнолуние будет только в завтрашней ночью. Поэт, сочиняющий стихи о полной луне, ошибался тоже. Но стихи были красивы.
Аскарон любил музыку. Что вампиры не теряли, а приобретали с инициацией, так это музыкальность. Абсолютный слух, и способность слышать Голос Ночи. Способность слышать и повторять вслед за Ней Песню Предвкушения. А вот Песня Крови должна идти из сердца вампира. Холодного, пустого мертвого сердца.
Аскарон усмехнулся. Инициировать тоже можно не любого. Много ли их среди смертных, способных услышать голос ночи? Этот поэт, к примеру, мог. Аскарон даже задумался на миг, не обзавестись ли ему птенцом, но сегодня эта мысль его не захватила. Пока не время. Он способен стать вампиром, менестрель в потрепанном плаще, но после неудачи с Охотником Аскарону не хотелось петь Песнь Крови. Вот кто воистину достоин был стать его собратом!
– Я выиграю этот Турнир! – заявил поэт внимательной Луне, лучшей из его слушательниц.
Вампир опять усмехнулся, в голосе менестреля уверенности было не много. Лучшие музыканты страны будут завтра показывать свое мастерство на городской площади. Завтра ни один горожанин не останется сидеть дома. Даже калеки безногие приползут послушать песни. Только глухие будут лишние на этом празднике. И один‑единственный вампир, который дорого бы дал за возможность снова стать человеком. На один‑единственный день. Чтобы услышать эти песни, чтобы насладиться мастерством менестрелей.
Несмотря на то, что его собственная гитара давно истлела в чулане…
Аскарон внезапно насторожился. Тревога, давно забытое чувство, неожиданно кольнула его холодное сердце. Что‑то произошло, но вот что…
И в следующую секунду он понял, что именно. Он больше не был единственным вампиром в этом городе.
Аскарон мгновенно обернулся волком и помчался по улице, едва не сбив с ног поэта.
– Проклятая собака! – начал тот новую песню, но вампир его не слушал. Он торопился.
Согласно Кодексу, в городе, подобном этому, может жить и кормиться лишь один вампир. Он, Аскарон. Два или больше – и перепуганные до смерти жители устроят грандиозную облаву с серебром и осиновыми кольями. Да еще и чеснока прихватят на всякий случай.
И рано или поздно, своего добьются. Упорства людям не занимать.
Поэтому от наглого претендента следовало избавиться как можно быстрее. Этот город принадлежит Аскарону, это его феод, его королевство. Здесь он решает, кто из ночных гуляк останется жить, а кто не увидит следующего утра.
Ледяное пламя гнева заставляло его бежать быстрее. Кем бы не оказался нахальный пришелец, ему предстоит доказать свое право на этот город. Или же умереть – Кодекс не признавал мирного исхода в поединке. Победитель получает все, включая жизнь побежденного.
Увидев неподвижную фигуру в черном плаще, он вновь принял человеческий облик. Пришелец терпеливо ждал его приближения. Когда Аскарон был ярдах в пятнадцати от него, вампир сбросил закрывавший лицо капюшон. Аскарон от неожиданности споткнулся.
Пришелец оказался женщиной. Прекрасной черноволосой женщиной. И женщину эту Аскарон прекрасно знал…
– Здравствуй, Тильвия, – медленно сказал он. – Вот и свиделись вновь…
– Здравствуй Аскарон, – девушка тряхнула роскошной гривой, чисто человеческий жест. Да, иные привычки не умирают даже за века. – Рада, что ты меня не забыл.
– Что тебе надо в моем городе? – тон его был жесток и холоден.
– Мое логово разнесли горожане, – она смотрела ему в глаза упрямо и вместе с тем просительно. – Мне пришлось бежать. Повезло еще, что они решились напасть ночью.
– Этот город – мой, – голос его не дрогнул. – Убирайся отсюда, Тильвия.
– Мне некуда бежать. У меня нет убежища, я погибну!
– Ты знаешь Кодекс. – Оба вампира смотрели друг другу в глаза.
– Всего лишь несколько дней! Кодекс допускает исключения!
– Не в этом случае, Тильвия.
Девушка отвела взгляд.
– Когда‑то ты любил меня, Аскарон.
– Я – да. Но не ты.
– У меня нет других птенцов, кроме тебя.
– Ты ведешь себя как человек, Тильвия. У вампиров нет чувств.
– Это неправда! Бред смертного!
– У этого  вампира их точно нет. Они умерли… почти два века назад. Разве ты позволила мне остаться в твоем городе, Тильвия? Ступай прочь, и не оборачивайся. Не трать времени на уговоры, скоро уже рассвет.
Впервые за время разговора она шевельнулась.
– Не вынуждай меня драться с тобой, Аскарон. Я старше, опытнее тебя. И ты – мой птенец. Я сильнее. Отступи, прошу тебя.
– Нет.
Слово сказано. Теперь останется только один из претендентов. Аскарон произвел быстрое сравнение. Возраст, опыт – они много значат в схватке, но он быстр и ловок. Он наполнен жизненной энергией, а она давно уже не охотилась. Он недавно победил Охотника, полон уверенности в себе, а она чудом избежала смерти.
Правда, он ее птенец. А это давало ей огромное преимущество. Мастер всегда сильнее ученика. Даритель всегда сильнее птенца. Она способна предугадывать каждое его движение в схватке. В сравнении с этим, все его бонусы неубедительны.
Кроме одного. Он гораздо лучше слышит Голос Ночи. И с этим Тильвия ничего поделать не сможет. Он победит ее, обязательно победит. Тот, кто предал, должен быть наказан. Сегодня.
Он помнил ту ночь. Помнил почти два века. Это невозможно было забыть. Ее голос, шепчущий: «Иди ко мне». Черная волна ее волос…запах лаванды и каких‑то еще горных трав, терпкий и манящий. Белизну клыков в обманчивом лунном свете… И кровь, его кровь, стекающую по шее… Торжествующий нежный голос, поющий Песнь Крови… капли аридо на белоснежных клыках… на его шее…
Аскарон стряхнул с себя наваждение. Тильвия разочарованно зашипела, он вызывающе рассмеялся. Да, она Даритель, а он птенец, и все же он возьмет верх.
Одновременно они запели Песнь Крови, бросая вызов. Медленно двинулись навстречу друг другу. Ночь была их свидетелем и судьей. Ночь – единственная, кто услышит Песнь Крови. Две Песни Крови, и одну Песнь Победы. Ночь примет решение, кто из них умрет.
Смерть для вампира – спутница. Только провожает она обычно не его.
В этот раз – не так. Все будет по‑другому. Но… как же звучала придуманная им когда‑то строка? Достойная войти в песню лучшего из менестрелей? Ах, да…
Все перемены – к лучшему! 

День 7

Он пел уже четвертую песню. Пел так, как можно петь только в последний день жизни. Все, что у него оставалось – тепло, нежность, любовь, боль и гнев – Кельд выплескивал в каждой своей песне. Стремясь успеть сказать то, что завтра сказать уже не сможет.
Он догорал. Огонь, отпущенный каждому человеку на целую жизнь, яростно пылал, сжигая его дотла.
Его последняя осень. Его последний день. Лучший день в его жизни.
Кельд не боялся сорвать голос, и не щадил связки. Завтра для него уже не наступит, нет смысла себя беречь. Он должен выиграть Турнир – выиграть красиво, с блеском. А потом спеть Песню, что уже рвалась из его сердца, как почуявшая свободу птица.
Звенела гитара, голос его летел над многолюдной площадью, заставляя людей трепетать от восторга. Кто из менестрелей войдет в финальный квартет, кто составит ему конкуренцию? Он не знал, и для него это не было важно. Он выиграет этот турнир – просто потому, что другого в его жизни уже не будет. Он споет Песню – просто потому, что ее уже не удержать.
Отзвучал заключительный аккорд, и толпа взорвалась аплодисментами. Рукоплескала вся площадь, и зрители, и проигравшие уже менестрели, и те, кто продолжал соперничать с ним. Он не удивлялся этому. Кто может лучше Мастера понять красоту творения? Оценить нюансы, которые остальные даже не заметят? Уловить гармоничность ошибок, которые, как ни странно, делают песню живой?
Кто получит такое наслаждение от песни соперника, как другой Мастер?
Кельд под грохот оваций спустился со сцены и остался стоять, ожидая выступления Тириса Вельда. Того, с кем встретится в финале. Того, чье мастерство не уступало его собственному. Кто мог бы выиграть Турнир, если б это был его день. Последний день его жизни…
И кто, сам того не зная, был обречен на поражение. Сегодня. Сейчас.
Каждая песня, что летела над площадью, возносила его к небесам. Он был счастлив, абсолютно, непередаваемо счастлив – в первый и последний раз в жизни.
Жить стоило, подумал Кельд. Ради этого вот дня – стоило. А завтра… для него не будет никакого завтра. Так распорядилась судьба, и он не жалел об этом. Эти люди на площади – они будут помнить его песни до последнего вздоха. И пока они помнят, он жив.
Один за другим, менестрели отдавали людям свои песни, вкладывая в них свою душу. Обогащая мир новыми мелодиями, меняя его по своей прихоти и не замечая того. Кельд смотрел на них сияющими от счастья глазами.
Только сейчас он понял, как любит жизнь. И Песня – его Песня – станет его признанием в любви.
– Кельд Астор, – чей‑то голос грубо вырвал его из мира грез.
Кельд поднялся на сцену. Осторожно подтянул колки. Попробовал струны. Обвел глазами площадь, улыбаясь каждому, кто был здесь. И запел.
Каждый поэт вкладывает в стихи часть души. Каждый музыкант вкладывает часть души в музыку. Но никто не отдает песне все, что у него есть. Потому что как дальше жить, если душу отдал целиком?
У Кельда не было никакого «дальше». Не было ни страха, ни надежды. Только сегодня. Только сейчас.
Это была Песня. Огромная площадь замерла в безмолвии, слушая певца. Замолчали люди, включая грудных младенцев. Затихли птицы. Само Время, казалось, замедлило ход. Из‑за туч выглянуло солнце, не иначе, для того, чтобы послушать его.
А Песня крепла, набирая силу. Песня рвалась из груди, и ее было уже не остановить. Песня на глазах у потрясенной толпы начинала жить собственной жизнью.
Гриф гитары окропили капли крови. По щекам Кельда текли слезы, но он не чувствовал их, как не чувствовал боли в истерзанных пальцах.
В этот день на площади рождалась Песня…
Когда он закончил играть, никто по прежнему не издал ни звука. Люди, ошеломленные, потрясенные, покидали площадь. Один за другим, без суеты и спешки. Все – дворяне высшего сословия и нищие калеки, ремесленники и купцы, бродяги и книжники. И менестрели, которым играть сейчас что‑нибудь казалось просто кощунством.
…Высшая награда певцу – тишина после песни…
Кельд устало сел прямо на землю. Он чувствовал себя выжатым до дна. Сил не осталось даже на то, чтобы пригубить вина из чашки. Так, наверное, чувствует себя кокон, когда бабочка взлетает к небу. Скорлупа яйца, из которого вылупился цыпленок.
Он умирал. А Песня жила. Жила в воздухе и в земле, в огне и в воде, в трели жаворонка и вое собаки. В душах людей, что молча покидали площадь.
И он не ошибся, назвав ее именно так.
«Все перемены – к лучшему». 

Ночь 7

Кельд так и просидел на площади до самой ночи. Положив голову на гриф гитары, он смотрел в темное осеннее небо. Луна, абсолютно круглая, живая, выглянула из‑за облака. Кельд усмехнулся. Попрощаться вышла, подумал он.
Сейчас он не знал, что ему делать. Песня была дописана, жизнь – фактически прожита. Осталось только лечь и умереть, но смерть не торопилась забрать то, что принадлежало ей по праву. Он не торопил ее. Каждая секунда казалась ему чудом, невероятным подарком судьбы. И луна, и звезды, и холодный ночной ветерок…
Последняя ночь. Если очень повезет, он успеет увидеть рассвет. Последний рассвет в его жизни.
Ночь была прекрасна. Прекрасна и нежна. Лучшее творение создателя, которое, как не старайся, не улучшить. Разве что негромкой, без всяких слов, мелодией. Легкой и ненавязчивой, что только подчеркнет совершенство ночи.
Он принялся наигрывать на гитаре, и сам не заметил, как из‑под его пальцев потекла новая песня. Песня Ночи.

Аскарон вышел на улицу, чуть пошатываясь. Вчерашний поединок отнял много энергии, и ему срочно надо было подзарядиться. Впрочем, проблемы вряд ли возникнут, после Турнира на улицах будет достаточно народу, праздник еще не скоро покинет город.
К его удивлению, людей было совсем немного. Компания молодежи с гитарами, да двое вооруженных мечами дворян – вот и все. Интересно, что же такое случилось на Турнире?
Ни те, ни другие в качестве жертвы не подходили. Без шума не обойдешься, что для вампира равносильно смертному приговору. Правда, с отсрочкой.
Неслышной тенью он скользил по улицам. Да, что‑то и впрямь случилось. Надо будет зайти в трактир и выяснить подробности турнира. Но сначала – кровь. Она ему просто необходима…
Одинокий юноша в синем камзоле и плаще подходил для его целей как нельзя лучше. Аскарон облизнул губы и запел Песнь Предвкушения. Песнь, неслышимую никем, кроме жертвы и охотника.
Против ожидания, юноша не отреагировал на Песню. Не двинулся навстречу вампиру с остекленевшим взглядом, подставляя для укуса шею. Он продолжал сидеть, как и прежде, словно прислушиваясь к чему‑то. К чему‑то но не к Песне Предвкушения!
Этого Аскарон понять не мог. Неужели еще один Охотник? Быть не может, не похож он на Охотника. Святой? Тем более невероятно! Тогда почему он ведет себя столь странно?
А секундой позже он понял. Мелодия, доносившаяся из‑за забора, негромкая, печальная… Его Песня Предвкушения не могла соперничать с ней! Потому что его Песня была лишь отражением Ночи… а вот песня неведомого менестреля была самой  Ночью. Истинной, первозданной, совершенной Ночью
Аскарон словно задохнулся от восторга. Странное ощущение, словно он снова стал человеком. Словно заново родился! Этот менестрель – он просто чудо. И вполне достоин стать его, Аскарона, птенцом. Более, чем достоин!
Одним прыжком он перемахнул через забор. Увлеченный песней юноша так ничего и не заметил. Песня вела его сквозь Ночь, ласкала голосом звезд и Луны.
Певец сидел, сгорбившись, в полном одиночестве. Потертая куртка, старенькая, видавшие виды гитара. И – золотой Знак Победителя Турнира. Что Аскарона нисколько не удивило – менестрель был достоин его. Достоин, как никто другой. Потому что так чувствовать Ночь не способен никто более из смертных.
Ему было жаль, безумно жаль прерывать его песню, но сделать это было необходимо. Потому что его Песнь Крови не могла соперничать с завораживающей мелодией певца. Ибо тот вкладывал в песню всю душу… а у вампира души нет.
– Эй, приятель, – негромко окликнул Аскарон. Певец вздрогнул и оглянулся. Песня оборвалась, и вампир ощутил боль от ее отсутствия.
Их глаза встретились, и Аскарон начал Песнь Крови. Несколько минут – и сидящий на земле человек станет его птенцом. Изменится навсегда, открыв для себя мир ночи.
Что ж, все перемены – к лучшему… 

Кельд обернулся на голос, и сразу же попал под чары песни. Чарующей, таящей в себе самую Ночь, песни. Он не мог шевельнуться, не мог даже вскрикнуть. Только сидеть и слушать звучащий в ней призыв. И тоску, неизбывную, непередаваемую тоску…
Что незнакомец в плаще был вампиром, он понял сразу же, хотя до того в вампиров не верил. Никем другим он просто не мог быть. Но Кельда это не пугало. Он был уже мертв – чего ему бояться? Стать вампиром, потеряв все, что делало его человеком?
Но ведь все перемены – к лучшему… 

Аскарон пел Песнь Крови, и сама Ночь вторила ему. Медленно, шаг за шагом, он приближался к певцу. От нетерпения сводило скулы, на клыках выступили капли аридо. Он испугался даже, что не сможет закончить Песнь, сорвет обряд инициации, но тут же взял себя в руки. Тот, кто познал бессмертие, может подождать еще минуту‑другую.
Песнь Крови обжигала, сводила с ума. Птенец! Первый птенец! Его птенец!
Последний звук растворился в ночной тьме.
– Иди ко мне, – нежно пропел Аскарон.
Менестрель поднялся с земли. Неловко и безвольно, как кукла на веревочке. Почему‑то это задело вампира. Может, он втайне надеялся, что тот добровольно примет инициацию?
Аскарон сделал шаг, и человек сделал шаг ему навстречу. Теперь их разделяло не более двух ярдов. Глаза менестреля были пусты и безжизненны.
Еще один шаг, последний. Шаг со стороны человека…
– Прими то, что я дарю тебе. Прими Ночь, стань ее пасынком…
Слова звучали грубо и неуклюже, но певец покорно подставил горло. Зашипели на клыках капли аридо. Сладкий миг предвкушения – и Аскарон коснулся горла менестреля.
– Как зовут тебя, птенец? – прошептал он.
– Кельд, – покорно отозвался тот.
Клыки вонзились в шею, впрыскивая в вену аридо . Менестрель вскрикнул от боли и наслаждения, кровь потекла по тонкой, беззащитной шее. Аскарон сделал первый глоток…
Ослепительная, невероятная боль пронзила все его тело. Давно забытая вампиром, она раздирала его не части. Серебро! Как, откуда? Аскарон был уверен, что Кельд и сейчас находится в его власти. Полуослепший, он бросил взгляд на шею певца и ужаснулся. Кровь, сама кровь менестреля блестела серебром! Этого не могло быть – и все же было.
Аскарон чувствовал, как его тело тлеет и распадается. Боль неожиданно прошла, и он понял, что умирает. Так вот какая она, смерть! Вампир неожиданно понял, что ждал ее, с нетерпением ждал все эти два века. Ждал, как избавительницу, как надежду. Как это сентябрьское полнолуние…
Быть вампиром – страшная участь. Но теперь все изменится. Навсегда.
Все перемены – к лучшему… 

Кельд рухнул на землю, задыхаясь от избытка эмоций. Болела шея, теплый ручеек крови стекал на землю. Вампир, что хотел его инициировать, погиб. Серебрянка убила его верней, чем осиновый кол, и он не успел закончить инициацию. А он, Кельд, что будет с ним? Впервые за последнюю неделю ему стало страшно. Что будет теперь с ним? Станет ли он вампиром, или останется человеком? И если вампиром – убьет ли его серебрянка, как Дарителя, или он станет первым из Пасынков Ночи, кто не боится серебра? Все же погибнет человеком? Или две несовместимые силы уничтожат друг друга? Он не знал ответа, и это его пугало.
Луна бесстрастно смотрела на него с ночного неба. Тускло мерцали звезды. Легкий ветерок играл желтыми листьями. Текла по руке серебристая кровь…
Все перемены – к лучшему. 
Все перемены – к лучшему! 
Все перемены – …